Судьба. Свадьба, первенец.

3После окончания школы почти все ребята из нашего класса поступили в институты. Лешика родители заставили сдать документы в технический ВУЗ, хотя у него были явные гуманитарные способности. Он много читал, хорошо писал, грамотно говорил, чувствовал и знал поэзию. Алеша был “своим” во всех близлежащих буках, и смог собрать достойную для нашего времени библиотеку. Но тогда считалось, что самая надежная профессия — инженер, ее обладатель гарантированно имел “кусок хлеба с маслом и колбасой”. Причем, размер зарплаты совершенно не зависел от того, чем занимается дипломированный специалист на трудовом посту; свои законные 120 рублей получал просто за присутствие, а что он в это время делал, начальство не особо волновало. Можно было и работать, и беспрерывно курить, и читать романы, и решать кроссворды, и вязать кофточки. Гуманитарии же, лингвисты, искусствоведы, филологи, историки, культурологи, переводчики, часто не могли найти себе хорошую работу; и выпускники университета безнадежно пополняли ряды малооплачиваемых школьных учителей. Вот поэтому Алешины родители наняли сыночку репетиторов по физике и математике, сняв тем самым проблему с поступлением в институт. Сразу после выпускного Лешик сдавал экзамены в МГУ, но не прошел по конкурсу. А через пару недель легко поступил в Керосинку на факультет электроники и вычислительной техники.

Со мной же ситуация была несколько иная. Никаких способностей к моменту окончания школы у меня не наблюдалось. Правда, я хотела работать в детском саду или школе, но мама выставляла против моей мечты жесткий блок: “Только через мой труп”. Она считала, что педагоги — это самые одинокие на свете люди с несчастной судьбой; бабушку, папу и себя в расчет, почему-то не брала. Не долго думая, родители решили «пойти» меня в папин институт – Стали и сплавов: и от дома недалеко, и у папы под присмотром. Но тут я сделала первую в жизни революционную попытку выразить себя, заявив всем, что ни в какой институт поступать не буду, а поеду строить БАМ. Это такая в наше время была всесоюзная комсомольская стройка — Байкало-Амурская магистраль, тянули железную дорогу через всю страну на восток. Как же я хотела вырваться из дома на волю! Мои представления о советских стройках основывались на фильмах с участием Рыбникова, где симпатичные работящие молодые люди напряженно и интересно трудятся, культурно отдыхают, влюбляются. И я искренне была готова вступить в такую идеально киношную жизнь.

Но характера и силы воли для сопротивления родителям и Лешику, увы, мне не хватило. Мама с папой даже не отговаривали свою взбунтовавшуюся дочь, они просто отмахнулись от моего порыва со смешком, как от комара. Это было унизительно, я почувствовала себя чайным сервизом, который родители куда хотят, туда и ставят, под кровать, на шкаф, в чулан; моя вещь – куда хочу, туда кладу. Лешка тоже не поддержал, сказал, что мне давно пора снять розовые очки и посмотреть на мир реально; кстати, это он всю жизнь потом говорил. Близкие мне люди в этом вопросе спелись, и срочно “поступили” меня в папин институт.

Вот так в 1971 году у нас с Алешей и началась студенческая жизнь. Практически все ребята из класса поступили в технические ВУЗы, хотя школа и была английская. За пять студенческих лет наши школьные и институтские друзья перезнакомились и переженились. Но первой семейной парой стали мы. 27 апреля 1973 года, когда новоиспеченной невесте было восемнадцать лет, а жениху стукнуло уже девятнадцать, родители устроили деткам пышную, по всем правилам, свадьбу в ресторане гостиницы Националь, на улице Горького.

Все ожидания неземного блаженства и прекрасных волнующих чувств, охватывающих невест во время свадьбы, о которых я много слышала и читала, в моем случае не оправдались. Оказалось, что быть “брачующейся”, как меня обозвали во Дворце бракосочетаний, довольно идиотское состояние. Да и родителям досталось. Они преодолели почти двухмесячный марафон бешеных приготовлений к свадьбе: поиски и заказ ресторана, машин, цветов, костюмов, платья, обуви, еды, питья. В наше время “достать” все это было жуткой проблемой, поэтому для ее решения привлекались родные, близкие и далеко знакомые, активизировались все блатные связи.

Наши бедные мамы и папы с трудом занимали деньги на предстоящее мероприятие, надевая на себя долговое ярмо длительностью больше года. Но обойтись без пышной свадьбы было категорически нельзя, ведь так делали все! Создавалось впечатление, что брачное торжество устраивалось не для нас с Лешкой, а чтобы исполнить обязательный ритуал; угодить многочисленным родственникам, не дай Бог кто осудит.

В судьбоносный день я чувствовала себя очень неуютно, «не в своей тарелке». Необычный внешний вид из-за “нетрадиционного” стиля платья уверенности не прибавлял. Я категорически не хотела напяливать пышно-пенное платье в пол, похожее на кучу крема, что тогда было в моде. Поэтому сшила коротенький халатик с запахом, который крепился на талии только одним крючком. Правда, оно было из красивой серебряной парчи. Ну, ладно, это цветочки. Ягодками стала процедура заключения брака во Дворце бракосочетания, оказавшаяся самым жутким эпизодом всего дня; она оставила привкус цирка, неуважения, совка.

Чего только стоила толпа невест в комнате ожидания! Их почему-то загоняли в одно помещение, пока женихи оформляли необходимые документы. Представьте себе в небольшой комнате плотную кучу курящих невест в длинных аляповатых почти одинаковых купеческих платьях, превращающих молодых девушек в вульгарных теток. Эта картинка озвучивалась периодическими выкриками местных служителей, решающих практические вопросы: ”Невеста такая-то, фамилию будете менять?”, “А где в паспорте прописка?”, “Ваш жених отказывается от фотографий!”. Куда уж тут до романтики, которую просило сердце! А какое несчастное выражение принимали лица женихов, входивших в комнату невест. У бедных парней глаза собирались в кучку, пока они находили среди табачного смога и океана белых рюшек, воланов, кружев и розочек “свою половинку”. Непосредственная процедура бракосочетания была скучной и формальной. Нам дарили привядшие цветы, говорили дежурные бездушные слова, мы неестественно улыбались. Но, так как очередь “брачующихся” была очень длинной, а запущенный конвейер работал исправно, то, слава Богу, процесс завершился довольно быстро.

По существующей в то время моде, почти правилу, жених и невеста должны возлагать цветы к могиле Неизвестного солдата. Но мы не стали соблюдать этот лицемерный порядок и поехали передохнуть к Лешику домой. А вечером, у входа в Националь, были теплые улыбки друзей, неожиданно брошенная в нас дедушкой горсть монет, пожелания счастья и любви; и веселый дождик, который быстренько смыл всех с улицы в помещение ресторана. Гостей на свадьбе было много, человек шестьдесят. Школьные и институтские друзья; родные с одной и другой стороны; наши родители, озабоченные организационными и финансовыми проблемами. И еще пришел Шеф – любимый учитель.

Написала последнюю фразу и почувствовала, что она немного фальшивая, так как Шеф для нас был чем-то большим, чем учитель. В школе мы все понимали, что Лев Николаевич никудышный преподаватель физики, слишком добрый и нетребовательный. Но воспитателем, педагогом он был «от Бога». Шеф всегда находился где-то рядом: катался на лыжах, плавал, ел подгоревшую кашу, сидел у костра, слушая наши песни. Я не помню его нравоучений и назиданий, воспитательных бесед, их не было; зато он мощно орал и ругался, когда мы что-то косячили. Но это нас, почему-то не обижало. Он любил горы, реки, лес и нас,  детей. Его тихая любовь освещала и очищала все вокруг, в том числе и меня. Конечно, в юности о таких материях я не задумывалась. Мы просто любили своего Шефа. Завидовали его трофейным немецким горным лыжам, по-моему, принадлежавшим во время войны фашистской дивизии «Эдельвейс», воевавшей на Кавказе; желтой импортной палатке, в которой даже в плохую погоду было светло и солнечно; его дочери Маринке, что у нее такой отец.

Шеф очень трогательно и бережно относился к нашим с Лешиком отношениям: переживал, когда мы ссорились; шептал, где мне найти страдающего Ромео, чтобы помириться. Во время походов Лев Николаевич много снимал на камеру и фотографировал. И в подарок на свадьбу сделал для нас большой альбом. Жалко, но подарка Шефа мы так и не увидели. Он заболел раком легких и очень быстро ушел. Перед смертью Лев Николаевич заходил ко мне домой, просил передать, что ждет нас с Лешкой у себя. Но я была на практике в Липецке, а когда вернулась, Шефа уже не стало. На похоронах Маринка попросила кого-то передать нам подарок Льва Николаевича. Но альбома с фотографиями из нашей юности мы так и не увидели. Видно, для кого-то он был важнее, чем для нас.

Ой, расстроилась и прослезилась. Ладно, вернусь к свадьбе. Родственники с обеих сторон сидели в банкетном зале за столами, стоящими друг против друга, общались со своим лагерем и пристально, придирчиво рассматривали обитателей противоположной стороны. Молодежь без устали танцевала. А мы с Лешиком сидели под прицелом направленных на нас многих глаз. Из-за постоянного внимания я даже в ресторане полностью расслабиться так и не смогла. И только поздно вечером, когда нас с кучей подарков привезли домой, я  успокоилась. Полночи мы, как дети, распаковывали, рассматривали презенты. Самым большим подарком оказалась байдарка от друзей. Остальной же набор свадебных сувениров был традиционен: несколько кофемолок, миксеров, сервизов, ваз, наборов рюмок и бокалов.

Ну, а следующие дни прошли намного лучше, веселее. Мы отпраздновали свадьбу с друзьями на озере Долгом. Все майские праздники провели в лесу, у костра, в палатках. Первые дни выдались по-летнему солнечными и жаркими, ребята даже купаться хотели, но вода в озере оказалась ледяной. А утром, 9 мая, резко похолодало. Когда мы вылезли из палаток, то были ошарашены сумасшедшей белизной выпавшего снега. Ребята замерзли и посинели, но нам с Лешиком было так хорошо, что даже холод не смог испортить настроение, остудить поющие от любви души. А через девять месяцев родился наш первый сын!

3Рожала я в 23 роддоме, который до сих пор работает на Шаболовке. Утром, лишь только наметились первые схватки, родители быстренько погнали меня из дома, решили сбагрить под присмотр врачей. Мы с Алешей спорить не стали, сели на трамвай и поехали. Но сразу нырять в объятия медиков жутко не хотелось, поэтому мы решили заскочить к бабушке, благо, они с дедом жили почти напротив роддома, под стеной Донского монастыря. Предки усадили нас за стол, покормили, посмешили; до обеда мы там и протусовались, но потом решили все же перейти улицу и отдаться в лапы врачей. Родила я только через сутки, почти в полночь, 31 января, без четверти двенадцать. Но врач почему-то решил записать Ильку новым днем. Так и получилось, что первый сын по документам появился на свет 1 февраля 1974 года.

Мама со мной никогда не говорила о «женских делах» (какие же мы обделенные — дети педагогов), да и я этим особо не интересовалась, так что процесс деторождения представляла себе довольно приблизительно. Но реальные процедуры и процессы так расходились с ожидаемым, что все происходящее вызвало у меня сплошной серо-тягучий негатив. Как же я хотела убежать оттуда! Но куда? С животом? А дальше? Безнадежность и бессилие перед обстоятельствами обволокли меня плотным липким туманом. Даже после завершения родов, когда муки остались позади, я лежала в коридоре, страдая от жажды, и ждала продолжения истязаний. И дождалась. Мне показалось, что в соседнем кабинете стоит стоматологическое кресло; пытки продолжатся, теперь еще и зубы будут лечить. Вот идиотка была! На полном серьезе приготовилась к ночному лечению кусалок сразу после родов. Где был мой мозг?

Привыкнуть к новой роли родителей нам, совсем юным, было тяжело, да и окунуться в материнство не удавалось, так как родители заставляли учиться, запрещая брать академ. Когда я взбунтовалась, они пообещали взять Ильку к себе, лишь бы мы закончили институт. Но ничего хорошего из этого не вышло. Мама отдала Люлька в ясли, где он почти сразу очень тяжело заболел двухсторонним крупозным воспалением легких на фоне корьевой прививки. В тяжелейшем состоянии его отвезли в Институт Педиатрии. Через месяц я его выписала худющего, сине-прозрачного, да еще и с жутким заиканием, бедный сынуля почти не мог говорить. Потом лечили логоневроз, пытались привыкнуть к яслям и бесконечно болели. Больше пяти-семи дней в детском коллективе мы не выдерживали. И вот, наступил момент, когда во мне все забурлило, закипело, и я сказала: «Хватит! Буду жить своим умом». Решила перестроить нашу жизнь так, как считала нужным. Что главное в семье? Здоровые дети! Значит, во главу угла надо ставить именно Ильку.

После института по распределению я начала работать референтом-переводчиком в Черметинформации; вернее, пыталась работать в коротеньких перерывах между больничными. После очередной болезни любимого сыночка, я подала заявление об уходе, решилась бросить профессию, да пойти в детский сад няней, чтобы и Люлек под моим присмотром был, и хоть какие деньги на жизнь зарабатывались. Нашла около дома хороший детский сад, пошла устраиваться. Но, не тут-то было — не принимают на должность няни работника с высшим образованием. Ну и законы дурные были… Правда, мне повезло, заведующая садиком нас пожалела, договорилась в отделе кадров, и меня взяли мыть горшки и подтирать носы. Жизнь стала налаживаться, под моим присмотром Илька перестал болеть!

Рос и креп сыночек, профессионально шагнула и я, из нянь в воспитатели! На жизненном горизонте замелькал первый класс. Мы успешно прошли собеседование в 44 английскую спецшколу, а в сентябре задумались о том, чем занять Ильку помимо учебы. Размышлять долго не пришлось, благо, недалеко от нашего дома находился Дворец пионеров на Воробьевых Горах, где было много интересных кружков и спортивных секций. В плавание Люлька не взяли из-за небольшого размера стоп и кистей рук; в авиамодельный он не подошел по возрасту. Вдруг на стене мы увидели большой плакат Локтевского ансамбля, где были нарисованы танцующие и поющие счастливые дети в ярких костюмах. Нравится? Да. Хочешь? Да. Особой надежды на поступление в ансамбль не было, уж очень мы были далеки от танцев, от сцены. Но решили рискнуть, и … легко прошли все три тура! Отзанимались всего три месяца, и уже в декабре Светлана Эдуардовна, хореограф, сказала, что Ильке надо поступать в хореографическое училище, так как у него явные способности к балету. Ого! Это было совсем неожиданно. Судьба подвела нас к порогу чего-то совершенно нового и незнакомого.

Ну, и решили мы последовать рекомендации профессионала — поступить в Московское Академическое Хореографическое Училище. Было страшно и очень волнительно, ведь в наших семьях никто и никогда не был связан с искусством. Родители, бабушки-дедушки по профессии – инженеры, педагоги, экономисты, военные. А тут балет – сказка, волшебство; что-то запредельное, не из нашей жизни. Такое особенное восприятие балета жило во мне с самого детства, с тех пор, когда 31 декабря, не помню уже какого года, бабушка повела меня в Большой на Щелкунчика. Танцевали Максимова и Васильев. Балет ошеломил, унес в какую-то иную реальность, произвел такое впечатление, что я потом несколько дней жила как в тумане, не хотела выходить из театрального зазеркалья. Поднимала балет на вершину личного Олимпа еще и моя личная полная бездарность в танцах.

Однажды в детстве, в классе четвертом-пятом, мне пришлось поучаствовать в школьном концерте; надо было под музыку в грузинском костюме просто грациозно проплыть вдоль сцены. Так этот простенький выход обернулся для меня сущим кошмаром. Как только наступил момент выхода из-за кулис, я от страха оглохла, не слышала музыку, и никак не могла добраться до нужной точки на сцене в отведенную для меня музыкальную фразу. Ребята, стоящие за кулисами, подбадривали меня, улыбаясь и хором шепча: «Раз-два-три, раз-два-три». Бесполезно. Красная как рак, с глазами, воткнутыми в пол, я судорожно еле добралась до заветного места. После такого дебюта меня почему-то больше никогда не звали танцевать.

Странно, но судьба в детстве всячески отводила меня от каких-то художественных занятий. Даже в музыкальную школу я поступить не смогла. Из-за ерунды. На прослушивании все дети сидели в классе на стульях с резными спинками. Педагог вызывал нас по одному к роялю, проверял и отпускал. Сидеть было скучно, я рассматривала прутики на спинке переднего стула, а потом решила засунуть в одну дырочку ногу. Ну…а вынуть не смогла. Естественно, в этот момент меня вызвали. Тут уж не до прослушивания было. И вот, после таких спотыканий о пеньки в саду искусства, вдруг судьба решила окунуть меня в балет с головой уже через сына. Делать нечего, дорожка указана, надо шагать. Поступил Илька на подготовительное отделение без проблем, прошел все три тура сам, без специальной подготовки с репетиторами, хотя конкурс был огромный. И целый год вечерами, после обычной школы, три раза в неделю я возила его на Фрунзенскую, ждала два с лишним часа, и потом мы плелись домой, оба уставшие, обессиленные. Времени на уроки в эти дни не хватало, поэтому нагонять приходилось в выходные; устные делали в транспорте, пока ехали домой. И так весь год, не пропуская, и в снег, и в дождь, на двух транспортах с пересадками. Правда, в хорошую погоду было здорово: мы шли до училища пешком по нашему Андреевскому мосту, так как жили прямо напротив училища, через Москву-реку. А весной у подготовишек был экзамен – опять три тура. Многие мальчики из подготовительного отделения, в том числе и Люлек, поступили в первый класс МАХУ. И началось.  Волнительное Первое сентября, когда выпускники дарили нашей малышне балетки; первый учитель по классике, потрясающая Елена Николаевна Баршева; вечная стирка до кипельной белизны маек и носков; постоянная штопка протертых балеток; и изнурительный выматывающий труд любимого сыночка.

Учиться в балетной школе было очень тяжело. Илька выходил из дома в восемь утра и приходил в восемь-девять вечера. В МАХУ у всех детей до шести вечера шли уроки: и  обычные школьные, и специальные. Если честно, то стандартная школьная программа преподавалась в училище плохо. Учителя общеобразовательного курса просто физически не могли впихнуть весь необходимый материал в ограниченное количество учебных часов. Да и на домашнюю работу ребят им рассчитывать не приходилось. Главный упор в балетной школе, естественно, делался на специальные предметы – ежедневные два урока классики плюс народно-сценический, историко-бытовой, дуэтный, современный, фортепьяно, сценическое мастерство и т.д. Будущим танцовщикам приходилось учиться целый день, лишь с сорока пяти минутным перерывом на обед. А после шести вечера начинались репетиции. В те далекие годы в МАХУ ставили два полноценных спектакля, в которых старались занять почти всех детей – «Коппелию» и «Тщетную предосторожность». Спектакли были яркие, задорные! А как очаровательно там выглядели малыши из начальных классов! Один танец в сабо чего стоил! Как-то моя мама чуть не вывалилась из ложи в Большом, находясь во власти восторженных чувств, и театральным шепотом на весь зал крича: «Ой, это же мой Илюша! Смотрите, мой внук!».

Ильку ставили во все спектакле, да еще сразу дали Па-де-труа из Щелкунчика; с этим номером даже в резиденцию Горбачева возили. А как-то к ним в класс пришел сам Владимир Васильев, чтобы посмотреть мальчиков, и выбрал для своего нового балета «Анюта» Илюшу. Спектакль ставился в крайне сжатые сроки, и приходилось работать в театре очень много. Такая жуткая нагрузка сжирала все силы сына. Он стал похож на цыпленка по рубль семьдесят пять, синюшного, кожа да кости, с длинными лапами, вечно торчащими из сумки. На родительских собраниях Елена Николаевна просила усиленно питать Ильку. А когда его кормить, если ребенок домой приползал только ночевать? Приходилось с собой накручивать ему «энергетическую смесь» из орехов, сухофруктов и меда. Еще я доставала баночки с импортным детским питанием, нашпигованным витаминами; мы с маленьким Шуриком таскали его упаковками. Тогда я с завистью смотрела на родителей, которым приходилось «худеть» своих детей.

Все учебные годы Илька стоял в центре на средней палке, был лучшим. По классике имел пятерку, хотя нормой в те годы считалась тройка, даже четверки ставили редко. Не помню точно, в четвертом или пятом классе к ним пришел Коля Цискаридзе, и с тех пор в классе стало два отличника. Коля был скромным и добрым мальчиком, мы с его мамой,  очень приятной простой женщиной, часто общались на собраниях. Она рассказывала про свою работу физика; про коммуналку, где они стали жить; как тяжело было решиться на переезд в Москву. Позже, мне было странно читать интервью Коли, где он говорил, о гонениях и притеснениях в училище. Ну, да, Пестов был очень жесткий, никому расслабиться не давал. Но я не помню, чтобы Илюша рассказывал что-то негативное, ребята в классе Колю не обижали. Только один раз ему, вроде, здорово попало мячом, когда на переменке все дружно играли в футбол, а Коля дежурно стоял на воротах.

В пятом классе у Илюши от перегрузок стало болеть колено, и зимой пришлось ложиться на операцию, удалять шляттер. Из обоймы выступлений он выпал, и больше в училищных спектаклях и концертах практически не участвовал. Но, уже не из-за колена. Как-то в разговоре со своими ребятами он ляпнул нелицеприятную фразу о Головкиной. Ей донесли, и кислород Ильке перекрыли. Директор училища была дама очень властная и полная хозяйка своей вотчины, ничего поперек говорить было нельзя даже шепотом. К нам, простым родителям, обращалась только на «ты». Много классных педагогов уволилось из-за нее, и до сих пор ядро из крепких профессиональных преподавателей не восстановлено. Так что, Илюша попал под молот; в классе он был наравне с Колей, лучшим, Петр Антонович его хвалил, а сцены больше не было.

Правда, после окончания училища его взял к себе Григорович в новую молодежную труппу. И вот тут-то сцены было в избытке! Золотое наступило время: молодость, интересная работа, обилие поездок по миру. Когда у Григоровича изменились планы, и он закрыл молодежный проект, Ильку пригласил Таранда. Бурная жизнь забила еще круче, помимо интересных ролей и поездок, образовались теплые отношения с Майей Плисецкой. Да и общая атмосфера в молодежной труппе Имперского балета была замечательной. Ребята с азартом работали, а потом с таким же пылом развлекались, отрабатывая по полной программе то, что недополучили в жестком балетном детстве – ныряли в океан со скал, резались в компьютерные игры, носились и стреляли в пейнтбол. Как-то в Южной Америке они перед отъездом домой так увлеклись стрелялками, что почти всей труппой запрыгнули в самолет за секунду до отлета.

Все у Илюши было – прекрасные данные, отличная выучка; не было одного, главного для сцены – харизмы, апломба, желания сверкать и покорять публику. Эти качества невозможно воспитать, они есть или их нет. Когда я стала заниматься астрологией, то явно увидела это в его гороскопе. Толкать Ильку по карьерной лестнице было бесполезно, он тихо ускользал. Даже на Московском балетном конкурсе Григоровича его хватило только на первый тур, он прекрасно показался, но не захотел идти дальше, хотя перспективы были замечательные. Ему звонили и просили продолжить, заметки в газете появились – куда пропал такой хороший мальчик под номером тринадцать? А он яркой карьере предпочел иной путь – влюбился, женился, уехал в Америку, родил там двоих сыновей и начал давать уроки в местной балетной школе. Со сцены ушел, но зато, нашел себя как преподаватель классического танца. Много работает в МГАХ, изучает историю балета, стал преемником Пестова, защитился, выпустил уже несколько перспективных танцовщиков.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s