ГЛАВА 4.

«Мама очень хотела назвать свою первую дочку Валерией. Но за день до моего рождения умерла бабушка, папина мама Ася Григорьевна. Судьба распорядилась по-своему,  и появившуюся на свет девочку по настоянию папы пришлось зарегистрировать Асей. Свое имя я никогда не любила, но оно уж точно лучше, чем Валерия. С моей  строгой внешностью, далекой от пухленькой курносой миловидности; с неумением открыто, просто и приветливо общаться; да и с именем Валерия Львовна, я бы только отпугивала людей.

Если смотреть со стороны, то мое детство было, определенно, счастливым. Крепкая интеллигентная московская семья, родители без порочных привязаностей, культ детей, достаток немного выше среднего. Но мне дома жилось не очень комфортно, душевной близости с мамой я никогда не испытывала, да и папа, утонувший в своих лекциях, не давал никаких шансов на общение. Как-то мама подхватила маленькую сестричку Татку и укатила с ней на дачу, оставив нас с папой вдвоем. Так за эти трое суток мы не сказали друг другу ни словечка, пару раз столкнулись в институте между лекциями и только поздоровались.

Мне очень не хватало папиного внимания, но он был так неразговорчив! В памяти осталось лишь несколько фраз, адресованных лично мне; тогда они не укладывались в голове, ломали мозг, шли вразрез с тем, что говорили вокруг. Как бы сейчас хотелось с ним пообщаться, узнать мнение по многим мучившим меня вопросам; сверить свои внутренние убеждения с его видением жизни. Но, увы, время утекло. Долго существовавшая в глупой девчонке наивная уверенность в вечной жизни родителей не позволила вовремя растормошить папу-молчуна, приоткрыть его душу, познакомиться с близким человеком, которого я совсем не знала, выпросить у него мудрых советов и наставлений. Эх, как же я была глупа и расточительна.

А причина холодных и формальных отношений с мамой, думаю, была в том, что она честно придерживалась всех постулатов существующей тогда советской системы воспитания. Да еще и возведенной в степень, благодаря своей профессиональной принадлежности к педагогическому клану. Мы не просто жили в семье, а нас с братом и сестренкой мама постоянно воспитывала, ставила в жесткие рамки установленных правил и норм. Редкие попытки что-то вякнуть поперек, пробурчать себе под нос, заканчивались увесистым шлепком по губам. Как-то Татка не вытерла лужу, оставленную щенком, так получила за это по лицу не маминой ладонью, а мокрой от собачьих писулей тряпкой.

Соблюдение режима в нашей семье доходило до абсурда. Например, уже будучи студенткой, я не могла убежать на лекцию, не съев обязательную тарелку овсянки. Каждое утро папа варил кашу и впихивал ее в меня, сдабривая тертой морковкой. И лечь спать я была обязана не позднее десяти вечера, хотя так хотелось погулять или кино по телеку посмотреть; не давали — режим. В комплекс правильного советского воспитания входило еще и закаливание. Я всегда спала с открытым настежь окном, зимой по утрам от холода зуб на зуб не попадал.

Правда, мне удалось откосить от холодного обливания. Папа стеснялся заходить ко мне в душ, поэтому о ходе закаливания спрашивал из кухни, помешивая традиционную кашу. Я пользовалась этой ситуацией, снижая температуру воды лишь до приятной прохлады. Но как-то, после уж очень морозного утра, которое ухитрилось залезть под одеяло и съесть все ночное тепло, мне захотелось сделать душ теплее обычного. Вероятно, от холода у меня что-то сдвинулось в голове, и я заменила закаливание прогреванием. Когда же процедура закончилась, и на папин дежурный вопрос о температуре воды я ответила, естественно, что она холодная, из открывшейся двери ванной на кухню предательски выплыли клубы горячего пара. Папа хмыкнул и отстал от меня с дурацким закаливанием.

Бабушка с дедом у меня были удивительные. Они никогда ни к кому из детей и внуков не лезли в душу, не поучали, назойливо не навязывали мудрых советов. Просто жили, спокойно занимаясь каждый своим делом, никого не напрягая, щедро даря свободу всем пятерым отпрыскам. Бабушка была женщиной крупной, статной, а дед – щупленьким, похожим на воробья; вместе они смотрелись немного комично. Не представляю, как им удалось прожить вместе до самого конца, ведь они были такими разными.

Мой дед прошел всю войну связистом; вернулся домой в звании капитана и с серьезной контузией. Он никогда не говорил о той страшной пятилетке, видно, горя испил до дна. Сколько я к нему не приставала: «Расскажи про войну, ну, расскажи», он ни разу даже мне, внучке, об этих годах не произнес ни слова. Только однажды у него вырвалось: «Я жив, а их нет». Медали и ордена он прятал в коробку из-под обуви в дальний угол шкафа. Видно, ему очень хотелось забыть это черное время, но оно никак не уходило, да и  несмышленыши внуки, постоянно теребили душевную рану назойливыми расспросами.

Когда мы с младшим братом забегали к деду и бабушке, то частенько лазили в шкаф и вынимали коробку с дедовыми медалями и орденами. Обычно, я посмотрю-посмотрю и убегаю к бабушке. А брат Василий, всегда пытался пристроить их на себя. Больше всего он любил одну яркую блестящую золотую медаль. Прицепит на карман рубашки и ходит, сияет так же, как и она. Дед с бабушкой смотрят на Васисуалия и хитро улыбаются. А когда мы немного подросли и научились читать, то при очередном налете на заветную коробку сообразили, что на любимой медали было написано: «Мать-героиня». Оказывается, это была бабушкина награда.

Напоминали о войне и «ветеранские» подарки, которые начали ежегодно давать после празднования двадцатипятилетия Победы. Дед так и не получил ни одного; принципиально. А бабушка тайком бегала за продуктовыми заказами, ведь жили они совсем не богато.

9 мая мы обязательно приходили к деду в гости. Раньше это у всех был почти семейный праздник, который начинался с просмотра утреннего парада по телевизору. Я никогда не могла понять, чего интересного ежегодно смотреть совершенно одинаковые парады, ведь скукотища! Но дед каждый раз увлеченно выискивал что-то новенькое: то в приветствии командующего, то в порядке прохождения войск, то в какой-то технике, проезжающей по Красной площади.

После этой игры «Найди отличия» мы шли гулять в парк Горького смотреть на ветеранов и дарить им тюльпаны и нарциссы. Ну, а к вечеру у праздничного стола собирались родные, друзья, соседи. Первомай в те далекие годы официально в стране отмечали намного шире, торжественнее, чем День Победы, не как сейчас. 9 мая был более камерным, человечным праздником,  трогал душу каждого, ведь не было ни одной семьи, которую не затронуло страшное горе.

Пока мы гуляли, дед готовил праздничный стол — это действо на День Победы он не доверял никому. Меню ежегодным разнообразием не отличалось:  традиционное заливное из куриных потрохов, свой ржаной квас,  селедка с кольцами лука. За столом дед выпьет молча рюмочку, другую, расслабится и начинает рассуждать о хозяйстве: как выгодно выращивать хрен; как надо делать свое вино из лесных ягод; сколько пользы и прибытка от пчел.

Ему всегда хотелось иметь свое крепкое хозяйство; видно, гены ближайших предков заводчиков были сильны. Но бабушка в этом деда не поддерживала. Она была учительницей в школе, любила лежать на диване и читать книжки. Не имея поддержки и помощи ни от своей второй половинки, ни от детей, дед сам реализовывал неугомонную страсть как мог.

К празднику он всегда делал окрошку на своем ржаном квасе — странной мутной жидкости с серой пенкой на поверхности. Я понимаю, что дед старался: специально ездил в деревню за ржаной мукой, загодя намешивал квас, выдерживал его несколько дней; возился честно. Но ни смотреть, ни нюхать, а тем более пробовать это кулинарное произведение совершенно не хотелось. Только мой папа из солидарности и уважения отважно ел фирменную окрошку, да еще и похваливал.

А летом дед обожал собирать и заготавливать на зиму  грибы. Наверное, они были вкусные, но куча засоленных вместе с грибами иголок, листиков и жучков с червяками почему-то аппетита у меня тоже не вызывали. Зато сушеные белые у него получались отлично. Дед грибы высушивал особым способом: он заполнял песком чугунок, втыкал в него лучинки с насаженными на них беленькими, которые только принес из леса. Вот это было чудо!

Ну, а его соленые огурцы — это песня. Дед неизменно каждое лето солил трехлитровые банки огурцов на зиму. О холодильниках тогда никто и мечтать не смел, подполов в московских квартирах, естественно, не было, какие уж заготовки в городских условиях. Но когда в июле колхозные рынки ломились от дешевых хрустящих огурчиков, хозяйственный пыл деда разгорался и толкал на подвиги. Вот что он придумал.

В их доме на Донской улице во внутреннем дворе был крошечный цветник. Так, мой дед и закапывал банки с солеными огурцами в этом цветнике поглубже в землю! Он говорил, что в теплое время земля его запасы охладит, в холодное — согреет, а мы ранней весной будем объедаться его заготовками и хвалить за хозяйственную смекалку.  Так-то это так, но ежегодно, при выкапывании своего продовольственного клада, дед традиционно лопатой разбивал почти все банки.

Вообще, он был наделен каким-то природным умом. Вот пример. Когда дед был еще мальчишкой, и летние каникулы проводил в деревне, случилось такое. Они с товарищами залезли в соседский сарай и напились еще не вызревшей браги. Животы, естественно, начали раздуваться, пухнуть. Итог был печальный — все умерли, кроме деда. Спасла его врожденная сообразительность: он вовремя додумался, что брагу в животе надо охладить, не дать ей разбухнуть. И просто простоял целый день в холодной воде в деревенском пруде, в компании с галдящими утками и гусями!

И еще я помню, что деда обожали кошки, они были его постоянные неразлучные спутницы. Вечно какая-нибудь мурка прибивалась к деду, и жила рядышком долго-долго. Стоило ему сесть, как кошка неизменно уютно устраивалась у него на коленях и засыпала. Очень странно было видеть мурок не на коленях у деда, а на его плечах. Живой пушистый воротник чувствовал себя там очень комфортно! И, вроде, он ничего намеренно не делал, чтобы завоевать любовь полосатых зверьков, но кошки его обожали до такой степени, что носили деду в подарок придушенных мышек. А как-то утром несколько штук мы увидели прямо на его подушке.

В какой степени кошки любили деда, в такой же ненавидели соседа по квартире, спившегося на северных шабашках мужичка. Квартира на Донском была спланирована так, что имела парадную дверь на улицу и второй выход во двор дома, так называемый «черный ход».  Если первая дверь отличалась солидностью и звонком, то вторая была обшарпанной, вечно открытой труженицей. Однажды, дедова кошка выходила во двор, а соседу именно в этот момент приспичило дверь закрыть. Ну, полосатое чудо, как обычно, через дверной проем еле двигалось, почти плыло, будто специально дразня мужичка. Не опохмелившийся с утра сосед со всей дури размахнулся ногой, стремясь придать кошке ускорение. Умный зверек обернулся, промелькнула улыбка Чеширского кота, и молниеносно исчез в дверном проеме. Мужик среагировать не успел, и азартно врезал ногой по дверному косяку. Дом дореволюционной постройки, крепкий, кирпичный, стены метровые; ему ничего не было. А вот соседа увезли в больницу с серьезным переломом стопы. Да и для меня это происшествие даром не прошло, я услышала столько новых слов!»

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s